Да, знаю:

Вечный Жид  уже давненько руколожен,

Но – «ОТКАЗАТЬ»:   не убедил.

                                              не доходил.

                           А, с ним и те –

                           соча в отверстия

                           морочный крестный пыл…

Их, видишь ли, зовёт отчизна-мать…

                           Да так,

Что у раскрытого мне боязно стоять

                                                      Без крыл…

И где-то бродит Вечный Мусульманин,

Всему назло влекомый обрезать,

Да, чую печенью и Вечного Буддиста,

               Не знаю, только, чем не угодил…

Аще, боимся жизни, паче всяких человечьих,

     На чёрный случай припасённых сил:

                                                 Боимся смерти,

                     Стынем, чуя изувечных…

Из этой всякости моя планида – выкрест!

И, слава небесям, ошибся ихый выпест,

      Который вечность всякой сволочи сулил.

Когда  страстное  всё  стряслось,
Прошло  авосем  и  срослось,
Разнужденно  зачем  бралось,  
                 Что  жаль  не  бросить?
Своим  утяжело  карман,  
Просило  жрать,  когда  несыт  и  сам,
А  после  –  застило  простор  сытьём  пороси.
Ну,  всё,  прости,  но  -  больше  не  пусти,
Проси,  что  вместно  и  в  горсти,
                   Пусть  сам  идёт  собою    путь
Смыкая  суть,  где  счёл  вздохнуть,
И  всякий  станет  стык  тебе  –  
                                   что  лыко  в  ко́  су

Если сыто и лоснится,

Если в тёплой ты светлице,

Желудёво сентябрится листоём,

Ни о чём тебе не мнится,

                                        колотьём…

Всё летящее галдело,

Всеми пришлыми созрело,

Синь-студёно октябрился день-с-огнём,

Да,  по-ободу уселся

                                       камышом…

Забросало ветром лица,

То ли правда, то ли - снится,

Небо смурое глядится в чернозём,

Все, кто выстоял – студится

                                            ноябрём…

Каждой рощице – вестица, мол:

   «Не вышло нам проститься,

    Только, помни: мы – как птицы;

    Выйдет солнце подольстится,

    Иззеленится устылый лесодом,

    Опушится веткостица,

                                              оживём».

Однажды данный дар беречь -  

По-шорстке церберу задача,

Но речь - не дадена извне,

Растёт, как сорная себе,

Случив прозрачия иначе…

Ссудив талантом в рост хмельным,

Как мясо, в каждом, обживая кости,

Не купленной –

С рождения к нутру присохшей остью,

С изгибами, пусть Бог и не простит…

Журчит исчадием, велит носить стигматы,

Кормиться счастьем невозбранных встреч

Семантики «не в бровь» и мата;

Ты знаешь сам: своей руке и нерв - струна,

Но время, поездом, идущим «на»,

Трясёт, подписывая шелковичной кровью

Любую штуку полотна,

На длинном текстовом заборе;

Согласно взятой рано, сдуру, форе,

Мы – всех быстрей уйдём,

В честную мать-сыру-бумагу,

Да… Не минует эта фляга.

Но наших слов красна цена –

         Вот эти тутовые пятна,
               По ткани свадебного флага…

На утреннем лице –

                                  следы трёхдневной тишины

Шумами пудры оттенен

                                  румянец  явной синевы,

                                                         Воды        
                                                                     глаза,

                           Зрачки машин туда-сюда,

И губы всюду как листва,

Примеривает кожа дня

                                           обнов неделю,

Давно не виделись,

                                           отвыкли, да,

     На безымянном – свежий шрам,

                С трудом открыли пробки кран,

                                        И потекли шаль-газ-духи,

И на свидание в метро:

«Привет-привет, Ты как-ты как»,

                                                     Едва успели.

Иссосаный планеты жирной пастью,

Внутри-вовне, и снова – в ней,

Объятьями геологических телес объеден,

Окаменел араукарный лес,

          В трёх
                      сот
                             миллион
                                             ном,

              Палео
                      зой
                              ском намедни…

Суча переборчиво медленно пили,

Минеральную мелочь копейкой копили,

На все особости свои коптя…

За то забросило их в душную орду,

Куда? В Донетчину!

И, выкорча арканом крана,

Для спеси
                  беспамятной
                                        ханской
                                                        управы,

     Стянули, за долгие крепкие станы,

                                   В забвение вечное…

Что ж, вы не стали, не пали, обычным углём?

Добывались бы трударями, а не так - мажорьём…

                       В единстве – сила всевозможных руд!

Сгорели бы, обогрели,

       Замечены только теми, кого…

       Вот, как все мы,

                                    кто тут.

          Сподобились…

И, вот, вы - копья дон-кихота-нищеброда,

Заслуженное горе педагога, изломанные…

Перемололи вас и хам и непогода,

Последний уже, нерешительный ствол…

       Ботинком ступлю на железистый скол,

И поклянусь: Да, уж, и я,

Не для топки сгожусь!

Заматерею, а там…

Ну и пусть!

                                  


                                     Да… Ведь, пословица верна:

 Все лучшие гребут на глубине,

  И ты, и я, конечно, знаем – где;

             А нам - сюда, где жижа толщей тоще,

                                     И, вечер - мирный ад, как мирный атом,

           Хоть, тот и этот, впрочем, до поры…

Макнём в гнильцу свой опыт человечий,

      Присядем с краю от его жильцы;

               Эй, вислоухие, веслуй весельем на своей волне!

                                    Рядком: собаки, полуночники и школяры,

Дурь  дикая, всегда готова к драке,

        И сливки беспризорной детворы.

                                   Ссутулясь, сунься за порог, вовне,

                                           Наполни вредом козий рог,

                                           Озяблый похрип подтопи вчерне,

                                           Достаточно всего полста тепла,

      Скажи хорошего жар-слова про себя,

                                    И - толк…

                                                     Тут всё, что ни трави - схарчат

                                          Унылым и умелым бреднем Кафки,

  Что ни отмочишь, глядь: никто не удивлён,

Как в злой старинной сказке-матке,

                Где отвязавшийся телёнок обречён.

                                   И, времени – никем немеряно,

                                        Но значит – вовсе нет его.

                                               И, утро точно не настанет,

             А, впрочем, солнце с ними (нами?) – тут заодно.

                                   Да…   В это верится легко,

   Ведь, прок, и фарт и наказанье,

                                               Убогим, в общем - ни за что.

В сочных излучинах томных извилин
Ранних каштанов ежова икра,
Чутко, в закваске расслоенной зыби,
Цепко-ершистые зреют слова;
Голосом ломкие, дерзкие волками,
   Выросли: след не берут за досужими
                                                                                   толками,
   Выросли: стали моими матёрыми,
Их бы - за ухи, да лязгают жорнами,
Вою и воле, ветру покорные;
Малость, у сворки хлопот, слабина:
Тут, уж, расстелются сумерком дола,
Рыканьем грома, и тоооненьким звоном;
   Только и жажды – речьёва струна,
   Только и солнца, что – свист по плечам,
Уши навытяжку, целят в глаза:
«Чтож ты, как вкопанный?! Ну, же, айда!»
Верные, ловкие, пух по усам…
Нет, не заплачут по волосам,
В рот не клади: не осилишь, так – срам;
   Только-то: высучить сути неторной,
   Только-то: вызвучить иссиня-высь
                                                    непокорную,
С вами, мне всю посолонь – фарандола,
   Что бы не выпало - плёво и псово,
   Что б я, без вас… Без живого-то, слова…

Яблони в бантах
     Белых чулках выбегают,
                 Машут,
             Швыряют,
       Встречают,
А мы - в рубахах из крапивы,
Стервятник залатает наши рваны рвы,
  Вернулись, и с весной раскинулись,
     Хлеща бродило
                 Тьмы,
   Плывите побоку,  
   Подглазья фонари;
Я один выхожу,
    Кони яблоки пекут на ходу,
          Да, не наш черёд
                Идти под узду,
Раскручу над собою петлю,
           Плеть,
   Хочу  –  не хочу,
          А - мою,
   И сейчас, не горюя зазря,
Я освою свои козыря,
    Карта мной не по компасу жгла,
  Но, теперь – мой черёд,
         Ну,
               Пошла!

Ещё разящей сини плеть

Стегает ленью сонной город,

Ещё в цене слова, чей корень «холод»,

Ещё зелёные тела полны истомой,

И, с улицы, очаг оконный,

Ещё не выглядит иконой,

Но! Имена его уже не льются…

Ордынной скибкою - улыбка,

И, нехотя, морщинки вьются…

Высоким голосом серпов помины пьются…

Зажинок выблески по небу приспустил,

Курант контрактовый** - небыстрый клавесин,

Размерно, башенно, древесно,

Воздвижен свет,

Остывшим тестом проседает менуэт,

 И сумерк неба…

А, в густом,

В нём, будто жалобным огнём

Восходит мука…

 Тихонько, тонкие, на счастье бьются,

Вечерним выветром печали отольются,

Побудь же другом этот час,

Пока за теменью не сгину,

Побрей мне спину

                                    от напутствий,

  И ноги от пути на пустынь,

С горячих - соскребу ожоги,

И чем не чёрт, за вычет заложу,

Излетние подбив итоги…

*Зажинок  (зажинки):  восточно-славянский  народный  праздник  начала  уборки  урожая.

**Курант  контрактовый  -  на  Контрактовой  Площади  в  Киеве,  часы  с  курантами  со  звуком,  очень  напоминающим  звучание  клавесина.

Досы"та  нажранные  духотой,  
       нависли  вести…
 У  большинства  знакомых  -  в  «городских».
 Но  -  в  сумасшедших.  Даже,  лестно.
Латунный  зной,  пустой  и  острый,
                                               будто  звон
в  ноздре  от  прищемлённой  кожи;
Уж,  я  и  вышел,  а  ведь  чудилось  ещё,
                                             что  кобелится…
     Дорожная  
                   мука"  
                             спеклась
 в:  «А,  ну-ка  погоди…  
       похоже…  
       напомни  нужную  страницу…»
Эх,
новые  живуют,  алчно  ждя,
       и  тоже,  
                   лёжмя-волоча,  
         свою  скорчуют  вереницу...
 Ляжкуй  себе,  кобылье  чало,  
                 упругим  поскоком  копыт
 грудное  встряхивая  сало,
                 дроби"  про  сочный  прочный  быт,
 наречьем  кралевым  курляво,
                     тебе  же  малого  лишь  надо,
но,  много,  мля…
                                 Ой,  женщина…
В  жару  ты  носишь  тело  
                                   как  ногу  
Под  вздёрнутым  подолом
                   богом
       клянусь,  
Смирение  целую  гимном  
             яремного  изгиба,  
   мычанием  стиша  от  чаяний;
И  -  грузно  всходит  в  раж  густое  тексто,
И  муза,  наливая,  говорит:  «Не  брезгуй»…

                                                                  Желток печёт…

             Ручья толока…

И, жарворонок-цыганок

                                        причит-читает,

                                                                               Ишь, босому колко!

Да хмарь в себя харчует ловко

        Тугое марево…

Лишь, там, где мокро,

На пропыленном -

                             Проталины…

И, струйкой торит по спине,

Сквозь червоточину – вовне,

Исходит вверенное мне:

                                  недряный Сирин эликсир

Томлёный талисман – Талиесин*,

Мой хороняка-господин…

Да ветер, строчкой волоска,

                                                                    Томатными ломтями режет губы,

Ну, и, темнеет…

Что ж, опять не уберёг?

                                                                            Ох-ох,

                                                                                    прыг-скок,

Притухший люмпен-светлячок;

Несун своих перепелиных,

Не светом, даже, налитой, а, так,

От полудня подпитый,

Воркую извранным словцом,

Иди ты…

А, всё же лучший из пройдох,

                                                                         Мой ангел

                                                                                       стиший

                                                          трепыхай-чертополох,

На всю струну,

                          от пуза, всклячь

Нажитый…

*Талиесин – легендарный кельтский поэт-сказитель.

Налим надира породил икрину,

И покатил по нёбу синей льдины…

Под ней,

В зените,

Вызрела звенящим пылом,

К весне поспела плоть;

Повыперла,

                                       паршой одёжки сшелушив,

Авоськой ляг, над парными клыками каблука

                                          шуршит,

Повсюду чудятся раздвоенные…

                                           Хорошшши!

                                                                      От них прищур

                      лучами вычурно червлён,

Перстами чёртушки крещён,

                                                                   В жар,

                                                                           пых,

   чих,

                                  матом причащён

                                                              в половью веру;

Рубцуя вещий свищ-холеру,

                                                                   Сцежу как пот соловых дней,

                                                    И высижу строку

                                                                             как соту,

  Вдохну в трезвон,

            Жуя лениво медный стон зевоты…

На ссадинах тугих ветвей -

Медовый клей,

                                         слеза полей…

Лягушкин хор - мужские голоса,

Хибары крыша, как спина рожалой суки,

Прогнулась в сумраке…

На западе, калиной налитой,

За тучной вечера щекой,

                           кислит,

Стекая в темень за рекой

Посол налимий…

Ночное небо кроет соль,

И, снова – зёвною губой

Возьмёт на пробу,

На постой,

Разбавя рыбный дух росой

Луна,

Слюня траву в обманный иней…

Вой  мостовой...  Да,  ребристы  резинки  ее  колесниц...
В  нос,  на  развес    телеса…  Всюду  они!
За  зиму  как  налилось,  от  коленей  до  цыц
Ты  смо  три...

Швом  по  кривой;  от  одной  к  другой,  от  обиды  рябой,
За  зеленой  волной...  Спор  на  грозы  весной!
Миловать  не  проси  -  гонит  ветер  дожди,
Про  ли  вни...

Солнце  бряцает  в  кимвалы  кивающих  ягодиц,
До  не  могу...  Дух  разопрелых  парфум,
Love  кумарья,  понимай  как  и  я;  щёчий  блиц…
Ка  ра  ул!

Во все концы – речные стайки…

И рощецЫ,

                       Утра

                          ведро ветров

 Речета пьют…

Поймала мель…

                                                                       Слякотка немочных крепчаний

                                                                                     С ухмылкой,

                      выжига помятый

Льёт изо рта метель…

Сочлен влияний

Вешней квашни и скуки зимований,

 Кабы – курлы…

Ан – нет,

    Пока – капель…

Да мокрый камень «кабы»

                                                                                     Мощу тощит,

 И печень поперча отравой

 Чуднёшь да сплюнешь,

 Подволакивая правой…

А там,

Хоть выцеди живьём меня,

Но – вылей в травы…